ЗАМЕТКИ ИЗ КАЛИФОРНИИ

В Лунной долине
Мы окончательно поселились всей семьей невдалеке от деревни Глен Эллен, в той части Калифорнии, за которой индейские предания и рассказы Джека Лондона закрепили название Лунной долины. В те дни, когда писатель жил здесь, он считал эти места «самыми красивыми из первобытных земель Америки». Да они и сегодня по-прежнему красивы с их волнистыми холмами, одетыми в рощи мачтовых сосен, с их пряно пахнущими эвкалиптами, развесистыми дубами и земляничными деревьями цвета старого вина. Над обрывами глубоких каньонов, как сторожевые башни, возвышаются могучие пирамиды вулканических скал и причудливые колоннады из окаменевшей глины. А за всем этим, вдали,— горы, тонущие в мягком голубом мареве.
Но места эти уже не назовешь первобытными. Склоны холмов и долины возделаны заботливой рукой человека, их покрывают бесчисленные ровные строчки виноградников, сады, где обильно плодоносят яблони, сливы, вишни, грецкий орех. Среди зелени раскинулись животноводческие и птицеводческие фермы. Асфальтовые дороги связывают соседние города, и редко встретишь ферму, на крыше которой не торчала бы телевизионная антенна.
Впрочем, эти приметы современной цивилизации не всегда и не обязательно’ свидетельствуют о подлинной культуре. Взять хотя бы для примера ферму, в которой Джек Лондон провел последние полтора десятка лет своей жизни. Казалось бы, здесь путешественник вправе искать бережно охраняемый заповеди ник, знак уважения к памяти одного из величайших писателей Америки. Вместо- этого он встретит имя Джека Лондона на вывесках и рекламах местных ресторанов и гостиниц. Что же до его старого ранчо, то оно огорожено столбами с табличками, на которых недвусмысленно значится: «Проезда нет». Развалины «волчьей норы» — хижины, не достроенной писателем и сгоревшей незадолго до его смерти,— поросли густым бУрьяном и в мрачном одиночестве глядят с холма на долину. Замок висит на дверях маленького сборного домика, где Лондон написал некоторые из лучших своих произведений, и мало кто может увидеть его рабочую комнату, оставшиеся рукописи, библиотеку из пяти тысяч книг, стол, за которым он писал. На протяжении последних лет племянник Джека Лондона, владеющий его фермой, несколько’ раз возбуждал ходатайство перед властями штата о превращении ее в музей. «Исторический музей? — удивился не так давно один местный чиновник, к которому обратились еще раз по этому поводу.— А в чем, собственно говоря, историческое значение этого места?» Другой видный представитель властей штата спросил с сомнением: «А этот парень, Джек Лондон, был не из экстремистов?»
В конце концов, уступая многочисленным решительным настояниям, власти штата Калифорния объявили о том, что «в принципе» ими решено учредить мемориальный музей в том месте, где жил Джек Лондон.
Пекин — Бухарест — Вашингтон — Глен Эллен
Пока мы устраивались с семьей в Глен Эллене, большая часть нашей корреспонденции, естественно, продолжала идти по старому, нью-йоркскому адресу. Но вдруг из Пекина пришла адресованная мне телеграмма с точным адресом: «Хенно Роуд, Глен Эллен». Телеграмма приглашала меня приехать на
празднование в Китае 250-летия со дня рождения Бенджамина Франклина. Прошло еще несколько дней — новое приглашение: меня зовут в Румынию на юбилей одного из старейших румынских театров.
Есть старая пословица: «Если бы желания превратились в лошадей, беднякам было бы на чем ездить». Пословицу, исходя из современных условий, можно перефразировать так: имей прогрессивный американец заграничный паспорт, он мог бы побывать в чужих краях. Как я уже однажды писал, у меня этого документа нет с 1950 года.
Мне пришлось теперь снова обратиться с просьбой о выдаче заграничного паспорта. Я получил опросный лист, в котором среди других пунктов значился вопрос: был ли я когда-либо членом коммунистической партии? В перечне содержалось также предложение подтвердить свое обязательство быть верным конституции Соединенных Штатов. Я сказал, что уже давно и безоговорочно принял на себя это обязательство и поэтому не хотел бы нарушать овою верность конституции тем, что стану отвечать на вопросы, противоречащие этой самой конституции. Стоит ли добавлять, что мне не было разрешено поехать ни в Пекин, ни в Бухарест?
О дружбе
С этой женщиной средних лет, со строгим, немного суховатым лицом мы заговорили случайно вскоре после приезда нашей семьи на западное побережье. Она оказалась вдовой с тремя детьми, учительницей истории в местной школе. Родом она была из старой калифорнийской семьи, строго придерживалась консервативных принципов республиканской партии. Узнав, что мы присматриваем себе жилье, она тут же предложила помочь нам: она с детства жила в Лунной долине и знала всю округу как свои пять пальцев. Потом мы часто встречались с ней, подружились.
Однажды я ей сказал:
—    Вы, по-видимому, не знаете обо мне некоторых вещей. Меня не очень жалуют в министерстве юстиции и в комиссия Истлэнда. Если бы вы прочитали некоторые мои книги, вам стало бы ясно, по какой причине. Может быть, это не так уж хорошо для вас — часто бывать у нас? Вы ведь все-таки преподавательница в государственной школе.
—    Вы хотите сказать, что вы из левых?—спросила она.
Я ответил, что она недалека от истины.
—    Видите ли, мне, правду говоря, наплевать на то, каковы ваши политические взгляды. Просто вы мне нравитесь. И никому нет дела, каких друзей я себе выбираю. А что касается моей должности, то это уж моя забота.
Она добавила, что не прочь прочитать какую-либо из моих книг. Я дал ей экземпляр «Измены родине».
Возвращая книгу, она сказала, глядя на меня своими строгими глазами:
—    Я вижу, что мне надо еще поручиться истории.
Дела страховые
Срок страховки моей автомашины истек. Я попросил местного страхового агента выдать мне новый полис. Агент запросил страховую компанию в Сан-Франциско. Через некоторое время я получил от агента путаное письмо, из которого можно было, однако, понять, что компания отказывает мне в выдаче нового полиса, поскольку она получила обо мне «сведения», «дисквалифицирующие» меня в качестве ее клиента.
Я позвонил в Сан-Франциско, в контору компании. Разговаривавший со мной служащий отказался что-либо сказать о природе полученных компанией «сведений». Я выразил предположение, что, поскольку за мной не числится автомобильных аварий, речь, видимо, идет о «сведениях» политического характера. Он не стал отрицать, что это именно так.
—    Компания,— заявил он,— имеет право решать, какие лица в качестве объектов страхования подвержены повышенному риску.
Я обратился тогда к вице-президенту компании и спросил его, бывали ли в их практике случаи, когда они отказывали в страховке, не давая клиенту никаких объяснений.
—    В некоторых случаях, да,— ответил он.— Видите ли, мы получили сведения о вас из конфиденциальных источников. Естественно, что мы не можем их назвать.
.— Значит ли это, что у компании имеется аппарат приватного сыска, дающий сведения о политических воззрениях ее клиентов?
Он предпочел не отвечать на этот вопрос.
—    Может быть, у вас есть такой обычай,— опросил я,— отказывать в страховке писателям, которые пишут книги на
«спорные» темы?
—    Возможно, что в данном случае это было решающее обстоятельство,— ответил он.

Добавить комментарий