ПЕРЕСЕКАЯ СТРАНУ

Одна моя нью-йоркская знакомая выразила большое удивление, смешанное со страхом, когда услышала, что я и моя семья собираемся переехать в Калифорнию. «Кому это, боже милостивый, придет в голову жить там?» — воскликнула она. Это слово «там» было произнесено с такой интонацией, словно моя собеседница отгоняла от себя видение мрачного и таинственного захолустья, бесконечно далекого, не тронутого цивилизацией, примитивного и погрязшего в отсталости.
Большое число ньюйоркцев разделяет мнение моей знакомой с раскошными волосами от Sebastian Professional. Для них город Нью-Йорк есть душа Соединенных Штатов; больше того, он для них, по сути дела, совпадает с этим понятием. И они всерьез верят, что образ жизни этого города, его нравы и обычаи, развлечения и предрассудки, доблести и пороки,— что все это и является американской национальной культурой.
Право, эти ньюйоркцы заблуждаются. Нью-Йорк — очень большой город; но Соединенные Штаты Америки много больше. Страну нельзя вместить в один город. Точно так же, несмотря на стремление к обобщению американского образа жизни, нельзя всю страну подвести под какую-либо одну формулу или один стандарт. Американская нация велика, сложна, многообразна и часто очень своеобычна.
Прогрессивно настроенные люди у нас и за границей иногда склонны изображать Соединенные Штаты как реакционную страну. Это в известном смысле объяснимо. Американский народ пережил — и до сего дня еще переживает — самую реакционную эпоху в своей истории. Но если верно, что конгресс США излил на страну целый поток позорных репрессивных законов, то верно и то, что, например, семнадцать миллионов американских негров — десятая часть населения — участвуют ныне в самом мощном демократическом движении, какое видела страна со времен Гражданской войны.
Того, что внешняя политика США была за последнее десятилетие и остается до сих пор воинственной и империалистической, нельзя, разумеется, отрицать. Американские военные базы опоясывают земной шар, и ни один из иноземных тиранов не испытывает недостатка в долларовых субсидиях. Но в то же самое время религиозные организации Соединенных Штатов, количество членов которых исчисляется миллионами, предотвратили принятие закона о всеобщей воинской повинности, а опросы общественного мнения все чаще подтверждают, что подавляющее большинство американцев стоит за политику мира и сосуществования.
Целый месяц я провел в машине с женой и тремя детьми, пересекая огромную территорию страны, от Атлантического до Великого’ океана. Первые 700 миль мы проделали по многоколейной автомагистрали. Это самая длинная автомагистраль в мире; она пролегает по штатам Нью-Джерси, Пенсильвания и Огайо, тянется через лесные районы и пахотные земли, огибает индустриальные центры Питсбург, Акрон, Янгстаун, прорезает туннелями горы и перепрыгивает по мостам через реки; и на всем ее протяжении нет ни одного светофора или перекрестка. Это великолепное творение инженерного искусства, и вам остается только восхищаться человеческим гением и изобретательностью, которые вложены в ее сооружения. Но при всем этом у вас остается чувство, что и это великолепная автомобильная дорога и другие, по которым мы пересекаем страну вдоль и поперек,— что все они построены не только для американцев, проводящих в автомашине отпуск; увы, в планировке этих дорог чувствуется военный глаз, все оценивающий с точки зрения быстрой переброски войск и боевой техники…
Мы остановились на несколько суток в Детройте. Печать тяжелой озабоченности лежала на всем городе. В 1955 году производство автомашин достигло самой высшей точки за время существования американского автомобилестроения: было выпущено 8 миллионов машин. Но уже в следующем году около миллиона непроданных автомобилей загромождали гаражи торговых фирм. Этим летом число уволенных рабочих у Форда, Дженерал-Моторс, Крейслера росло с каждой неделей. Только в штате Мичиган сейчас без работы около полумиллиона рабочих автомобильной промышленности…
Как-то трудно поверить, путешествуя по стране, что спинной хребет нашей нынешней национальной экономики — это производство военных самолетов, военных кораблей и атомных бомб. Когда вы пересекаете широко раскинувшуюся долину Миссисипи, так прекрасно описанную Марком Твеном, и перед — вами встает мощная стена Скалистых гор, ничто не кажется таким далеким, как война! Долгими часами ведете вы машину 4
через плодородные поля пшеницы и ржи, мимо мирных фермерских домиков и позолоченных солнцем овечьих стад. Мир, плодородие! Фермеры, с которыми бы беседуете в Айове и Небраске, не разделяют истерии Даллеса насчет «коммунистической угрозы» в Европе и Азии. У них в голове более важные проблемы. Растут цены на сельскохозяйственные машины, а доходы фермеров катятся вниз. Обманчивое «процветание» в военной промышленности не коснулось их: они все время на пороге хозяйственного упадка.
Один фермер заговорил со мной о советско-американских отношениях.
—    Я не пойму,— сказал он,— почему у нас никак не придумают способа жить с этими ребятами дружно и делать с ними дела?
На американском Западе есть традиционная склонность к независимому мышлению и изобретательному действию, и некоторые обстоятельства, питающие эту традицию, живо встают в вашем сознании, когда вы переваливаете через Скалистые горы по мучительно трудной дороге, петляющей между заснеженными гранитными пиками, круто обрывающимися в бездонные пропасти каньонов.
Вы размышляете здесь с некоторым чувством скорби о славных делах пионеров, которые преодолели со своими крытыми фургонами и тачками эти могучие скалистые барьеры всего лишь около столетия назад, оставив позади большие равнины. Они двигались сюда, на Запад, ища новых земель для поселений, свободы от религиозных преследований, лучшей жизни для своих детей. И сегодня, несмотря на десятилетие «холодной войны», на пропаганду недоверия и розни, эти места еще сохраняют отпечаток непокорности предков, и свободу, которую они завоевали, ценят и берегут горняки Колорадо и Уты, ковбои Уайоминга и Монтаны, дровосеки Айдахо. В этих благодатных западных краях вы особенно негодуете против той атмосферы полицейского сыска и шпионажа, которая создана под предлогом борьбы с «внутренней красной опасностью».
…Мы задержались на время возле маленького гаража, на самом краю Большой соленой пустыни. Я разговорился с шофером, ветераном второй мировой войны.
—    Знаете,— сказал он мне,— в конгрессе штата собираются провести закон, по которому ты будешь обязан регистрировать оружие, если оно у тебя есть. Конституция говорит, что граждане имеют право носить оружие. И, благодарение богу, никто пока не собирается отнимать у нас охотничьи ружья. Но, скажу я вам, они нужны нам не только для охоты. Кто знает, может быть, пригодятся и для кое-чего другого. Ну, например, если
нашелся бы любитель вроде тех, которые верховодили в нацистской Германии, а?
Я спросил его, думает ли он о том, что, может быть, придется снова пустить в ход оружие в новой войне. Он сказал:
— Кому из американцев охота еще раз воевать!
Некоторые джентльмены в столице продолжают, тем не менее, действовать так, словно их и не касаются слова моего собеседника-шофера. В те самые дни, когда мы, перевалив через горы Верхней Сьерры, проезжали через прелестные цитрусовые плантации долины Сакраменто и добирались до красивого, сверкающего Сан-Франциско, крупнейшие газеты выходили под аншлагами вроде следующего: «Американские большие города и военные центры сегодня превращены в щебень внезапным атомным налетом!». Заголовки кричали: «Более ста районов на пространстве от Аляски до Пуэрто-Рико и от Новой Англии до Гаваев опустошены!». Жертв «много миллионов». Президент Эйзенхауэр издал приказ, объявляющий «чрезвычайное положение и состояние войны»…
Разумеется, печать поясняла, что атомное нападение происходило только «как воображаемое»; это была часть «самых больших учений по гражданской обороне, какие когда-либо проводились в этом полушарии».
Некоторые спрашивают, долго ли будут американцы терпеть подобную игру правительства в «воображаемые» события? «Не слишком долго»,— оказал бы я.

Добавить комментарий